• belpravd@tularegion.org
  • 301530, Тульская область, г. Белёв,
    ул. Советская, 21, 1-й этаж.
  • +7 (48742) 4-17-53
 
23.01.2015 09:10:38

ТРАГЕДИИ НЕ ТЕРПЯТ ЛЖИ И ФАЛЬШИ

В конце прошлого года в газете "НКК" прочёл статью об одном из северных лагерей ГУЛАГа. Основываясь на рассказах старожилов, журналистка нарисовала такую страшную картину бытия зэков, что у любого неравнодушного человека кровь должна сразу застыть в жилах.
К примеру, говорилось о том, что администрация лагеря привязывала провинившихся голыми к деревьям и в таком виде оставляла их на съедение гнусу. Но и это ещё не всё! Основной забавой вертухаев было обливание заключённых в лютый мороз. Замёрзшие трупы после этого сбрасывали в прорубь местного озера.
Не случайно, подытоживает рассказ местных жителей журналистка, новые партии несчастных обитателей лагеря (а это были в основном красноармейцы, попавшие в плен к немцам) приходили в пустые бараки, поскольку прежний контингент заключённых уже был отправлен на небеса. В общем, гестапо отдыхает!
Я почему-то уверен: всё, что услышала журналистка, не более чем миф. Слов нет, лагеря НКВД никогда не являлись санаториями, но и таких зверств, о которых рассказано в "НКК", в них не было. Начну с того, что пленных никто огульно в ГУЛАГ не отправлял. После прохождения фильтрации более 97 процентов командиров и красноармейцев возвращались в действующую армию. А по этапу шли лишь те, кто запятнал себя в концлагерях сотрудничеством с фашистами, а также бандеровцы, власовцы и прочие изменники Родины.
При тиране Иосифе Сталине их не стали расстреливать, а дали каждому, как тогда говорили, по "четвертушке" и отправили восстанавливать разрушенное войной народное хозяйство. К слову, первостроители Бородинского угольного разреза составляли именно такой контингент.
При добряке Никите Хрущёве изменники Родины вместе с уголовниками попали под амнистию и были выпущены в 1953 году. Политических отпустили гораздо позже - в 1956 году после знаменитого XX съезда КПСС.
Что из этого вышло, можно судить не только по известному фильму "Холодное лето пятьдесят третьего", но и по последним событиям на Украине, где потомки недобитых бандеровцев взяли власть в свои руки. И теперь Россия и весь славянский мир имеют от этого большущие проблемы.
- Ага! - воскликнет проницательный читатель, прочитав строки о бандеровцах. Дескать, поэтому и свирепствовала лагерная администрация, что основной костяк заключённых составляли изменники. И будет глубоко неправ. Дело в том, что в двух километрах от моей родной Казачки находился точно такой же лагерь. До сих пор в густом сосновом лесу можно увидеть глубокие ямы от бараков с торчащими из земли полусгнившими брёвнами.
Лично я по тогдашней молодости лет ничего не помню о быте заключённых. Но отлично помнили мои отец и мать, и особенно бабушка Акулина. Так вот они ни о каких ужасах лагерной жизни не рассказывали. Никого у нас не топили в Кане, не привязывали голыми к деревьям.
Скажу больше: в лагере были такие сильные медики, что они лечили не только зэков, но и всех жителей Казачки. К слову, бытописца ГУЛАГа Александра Солженицына сумели вылечить от рака именно в лагерном лазарете, чего зачастую не могут сделать в наши дни.
А ещё моя мать припомнила случай, когда она, проголосовав на дороге по пути в Малую Камалу, неожиданно оказалась в кузове среди заключённых. К счастью, ничего страшного не произошло. По словам мамы, это были обычные люди, только в чёрной арестантской робе.
Заключённые построили в Казачке здание ТЭЦ, дорогу от посёлка до соседней Черемшанки. Могли бы дальше, но в 1953 году узников выпустили на волю, а лагерь закрыли. Мы с пацанами после этого обследовали каждый закуток бараков и территорию вокруг них, но ничего, кроме разбитого котла, не нашли.
Я это к тому, что никакого мора в нашем лагере по определению не было. К тому же те события, о которых рассказывает журналистка "НКК", произошли не в 1937 году, а в более мягкие послевоенные годы.
Скажу больше: вплоть до середины 50-х годов прошлого века наша Казачка была тем же лагерем, только без колючей проволоки и сторожевых вышек. Ведь в этот таёжный посёлок на берегу Кана во время войны и после были свезены так называемые неблагонадёжные элементы: немцы, прибалты, калмыки и даже репрессированные жители из Западной Украины.
Я сам до четвёртого класса учился вместе с украинским мальчишкой. У Миколы был очень красивый почерк, но учитель Фёдор Яковлевич всегда ставил ему по русскому языку двойки. А всё потому, что Колька в каждом слове делал по несколько орфографических ошибок. К слову, уже во взрослом возрасте я узнал, что и сам Фёдор Яковлевич оказался власовцем. Рассказывали, что он поехал на родину, и там какая-то старушка признала в нём карателя.
Это было позже, а тогда в Казачке все были одной большой семьёй. Мои родители, к примеру, дружили с семьями Лихтенвальд и Кисельман. Более того, дядя Яша и тётя Ада Лихтенвальды стали крёстными моей младшей сестры Валентины. Они роднились с моими родителями и в Новой Солянке, куда вслед за нами переехали из Казачки.
Эта крепкая дружба сохранилась у них до самой смерти. А дядя Ваня, младший сын бабушки Акулины и брат моего отца, работал на лесосеке в одной связке с литовцем Павеласом Тваркунасом. Двуручной пилой они готовили древесины за смену столько, сколько сейчас не сделают мотопилой.
Запомнилось мне, что все праздники в Казачке отмечали за одним столом. Не было разницы в национальности не только в быту, но и на работе. Все трудились в тайге по-стахановски. Уезжали в лесосеку ранним утром в понедельник, возвращались с работы в субботу ближе к вечеру. И лишь в середине 60-х, когда субботу сделали выходным днём, стало полегче.
Интересно, что первый мотоцикл Иж-49 купил сначала Василий Кисельман. Первый лодочный мотор "Звезда" появился у Якова Лихтенвальда. И лишь чуток позже его переплюнул Виктор Станков, который на зависть другим купил дюралевую лодку с 10-сильным мотором "Москва".
Мне тоже очень хотелось, чтобы в нашей семье появился мотоцикл, но мама так и не дала отцу разрешения купить технику. Боялась, что батя обязательно сядет за руль подшофе. И, надо сказать, не без основания. Мы, пацаны, были частыми свидетелями того, как чей-нибудь пьяный отец выкидывал фортеля на моторной лодке или мотоцикле, вызывая крик и слёзы у жены, плач у детей.
Признаюсь, мы иногда называли своих немецких сверстников фашистами. Но не просто так, а за дело. Помнится, как-то трое пацанов из барака на правом берегу Казачки вызвали меня и друга Саньку играть, а сами отметелили нас до кровавых соплей. Я жаловаться родителям не стал, а решил отомстить своим обидчикам.
Одного в азарте гнал до самого дома. И чуть не поплатился: из барака выскочила его мать и погналась за мной. Мне ничего не оставалось, как ретироваться. Наверное, мамаша меня догнала бы, но я умудрился заскочить до середины речки, куда женщина не рискнула залезать. Ей оставалось грозить мне кулаком и обзывать хохляцким выродком.
- А вы фашисты! - нашёлся я в ответ.
Через несколько дней, забыв старые раны, мы вновь играли со своими обидчиками в войнушку и другие детские игры.
Подобных картинок из далёкого детства можно привести немало. Если собрать их в одно целое, то получится большая и сложная жизнь людей разных национальностей в отдельно взятом посёлке, затерявшемся на просторах огромной Сибири. Все казачинцы - репрессированные или вольные, разницы нет,- были связаны одной судьбой, одной жизненной цепью. Они одинаково страдали от непосильного труда в тайге, от сорокоградусных морозов в лютую сибирскую зиму, от нещадного гнуса, донимавшего всех весной и летом.
Но я не помню, чтобы они жаловались на свою судьбу. Скорее, наоборот. Таких гуляний на редких праздниках, что происходили в моей родной Казачке, я больше не видел никогда и нигде. Там не было тупой пьянки. Было искреннее веселье с песнями, частушками и танцами. И продолжалось это действо весь божий день, а то и до позднего вечера. А если и случались драки, то не по злобе, а от избытка чувств.
И когда я сегодня читаю очередную чернуху о прошлой жизни, я сразу вспоминаю родную Казачку, её жителей, и понимаю, что нынешнее ворчание и недовольство идут от сытости и одиночества. Ведь с уходом того трудного, но вместе с тем отчаянно радостного времени мы потеряли главное - чувство коллективизма и искреннего товарищества. Мы разделились не только по отдельным квартирам, но и по национальностям, по вере и отношению к тому светлому времени, в котором жили наши родители и мы.

Виктор РЕШЕТЕНЬ. Заозёрный.

http://www.arspress.ru/news/region_news/54920/



Возврат к списку

Написать в редакцию